9 декабря во всём мире отмечается Международный день памяти жертв преступлений геноцида, чествования их достоинства и предупреждения этого преступления. В истории Беларуси самой большой трагедией стал геноцид в годы Великой Отечественной войны. По официальным данным, в той войне погиб каждый третий белорус. Но новые факты, которые открываются в рамках расследования уголовного дела о геноциде белорусского народа и становятся достоянием общественности, говорят о более масштабной катастрофе.
Так, если раньше было известно о 186 населённых пунктах, сожжённых вместе с жителями и не возродившихся после войны, то сегодня речь идёт о 290. До начала расследования имелись сведения об около 480 лагерях смерти, после работы с архивами установлено 578 подобных резерваций. Материалами дела подтверждены данные о не менее 546 тысячах убитых в концентрационном лагере Тростенец (ещё пять лет назад считалось, что жертв в два с половиной раза меньше), по всей республике установлено 166 ранее неизвестных мест уничтожения и захоронения мирных жителей и военнопленных…
Весомый вклад в восстановление исторической справедливости наряду с Генеральной прокуратурой Республики Беларусь и Министерством обороны вносит Государственный комитет судебных экспертиз. Только в управлении ГКСЭ по Гомельской области с апреля 2021-го по настоящее время исследованы костные останки не менее 1282 человек и свыше 580 объектов баллистической экспертизы. О работе, которая остается за кадром громких судебных процессов, но без которой невозможно само правосудие, поговорили с прокурором Гомельского района Александром Шинкарёвым.– Начнём с главного. Когда вы извлекаете из земли гильзу времён войны или останки жертв – это история. А когда эти же предметы лежат на столе у эксперта и позже фигурируют в суде – это уже доказательство. Как происходит это превращение?
– Это кропотливая, почти ювелирная работа, которая и есть основа всего расследования. Мы не можем строить версии только на архивных документах, сколь бы убедительными они ни были. Уголовный процесс требует вещественных, материальных доказательств. И здесь на помощь приходят эксперты. Вот простой пример: мы находим в братской могиле пулю. Историк может предположить, что это немецкое оружие. Эксперт-баллист даёт точный ответ: это 7,92-мм пуля от винтовки «Маузер» 98k, стандартного оружия Вермахта. Он определяет год производства гильзы по маркировке – 1940-й. И сразу отпадают любые псевдотеории о том, что это, например, захоронение жертв более поздних периодов. Эксперт превращает артефакт в юридический факт.– Какие экспертизы оказываются самыми важными и показательными?
– Две ключевые. Первая – медико-криминалистическая. Она отвечает на вопросы: как именно погиб человек? Какая рана была смертельной? В какой позе он находился? Эксперт может установить, что пуля вошла в затылок и вышла через лоб, а позвоночник в момент выстрела был наклонён вперед. Это прямо указывает на выстрел в лежачего или стоящего на коленях человека с опущенной головой. Сразу становится ясно: мы имеем дело не с павшим в бою солдатом, а с казнью. Вторая – баллистическая. Она показывает, каким именно арсеналом пользовались палачи. Мы видим не только немецкое оружие, но и, что особенно цинично, советское – например, револьверы «Наган». Их использовали полицаи и другие коллаборационисты. Это доказывает системный характер преступлений, где оккупанты действовали не в одиночку, а с помощью местных пособников.– Сегодня много говорят о генетике. Удается ли с помощью ДНК-анализов установить имена погибших?
– Это самое сложное, но и самое важное для нас направление. Время – беспощадно к биологическому материалу. Выделить пригодную для анализа ДНК из костных останков 80-летней давности – крайне трудная задача. Но мы пытаемся и уже есть первые шаги. Например, в деревне Залипье мы работаем с уникальным случаем. Там погибли, судя по архивам, несколько человек с одной фамилией. У нас есть четверо их дальних родственниц по женской линии. Шанс найти совпадение невелик, но мы назначили комплексную генетическую экспертизу: пытаемся выделить профиль из останков и сравнить с образцами родственниц. Часть этих экспертиз уже готова, часть – в работе. Но даже если сейчас не получится, выделенный геном мы сохраним. Жизнь длинная, вдруг через годы объявятся другие потомки, и у нас уже будет материал для сравнения. Наша цель – дать семьям, которые десятилетиями ничего не знали о судьбе предков, хоть какую-то определённость.– Можете ли вы привести пример, когда экспертное заключение стало решающим, переломным моментом в расследовании?
– Классический пример – Чёнковское лесничество. Долгие годы ходили разговоры, что это место сталинских репрессий. Наша задача была не просто опровергнуть это, а доказать обратное с безупречной точностью. Экспертизы дали исчерпывающий ответ. Баллисты определили: все гильзы – либо от немецких карабинов (производства 1939–41 годов), либо от советских «Наганов» (того же периода). Логика проста: в 1937–38 годах из немецкого оружия 1941 года стрелять не могли. А «Наганы» в руках карателей чётко указывают на механизм оккупационного террора. Это не версия, а научно обоснованный вывод, который лёг в основу обвинения. Экспертиза сняла все вопросы и развеяла мифы.– Вы говорите, что работаете со стандартами уголовного процесса. Но чувствуется ли особая ответственность, когда расследуешь не обычное убийство, а преступление против человечности?
– Чувствуется каждую минуту. Но эта ответственность не ведёт к упрощению процедур, а наоборот, заставляет делать всё с двойной, тройной тщательностью. Мы понимаем, что наши выводы войдут в учебники истории. Поэтому мы максимально открыты: все эксгумации проходят с фото- и видеофиксацией. Мы приглашаем на места работ журналистов, общественность, школьников. Приговоры, которые уже вынесены, находятся в открытом доступе. Любой может их прочитать и увидеть, на чём они основаны. Это важно для общественного доверия.– Расследование продолжается уже несколько лет. Меняется ли что-то в восприятии людей, особенно молодёжи?
– Кардинально. В 2021 году многие смотрели на это как на далёкую историю. Сейчас это живой, эмоционально заряженный национальный проект. Самый сильный инструмент – не рассказ, а показ. Когда мы привозим группу старшеклассников на место раскопок и они видят не абстрактные «останки», а детский скелет, пуговицу от рубашки, гильзу рядом… Это момент прозрения. Говорят, лучше один раз увидеть. После такого точно никто не поверит в мифы о «цивилизованных оккупантах» и не нарисует свастику на заборе. Мы видели это по глазам тысяч людей, побывавших на таких мероприятиях. В них просыпается не просто интерес, а личная, семейная сопричастность к этой трагедии.
– Каковы дальнейшие перспективы? Ожидаете ли вы новых открытий от науки?
– Безусловно. Надеюсь на прорыв в генетических технологиях, которые помогут опознать больше жертв. Уверен, появятся новые методы анализа металлов, почв, которые позволят ещё точнее датировать события и связывать найденные во время раскопок предметы. Но главное – работа не останавливается. Мы продолжаем изучать архивы, в том числе российские, выявляем новые места захоронений. Планы на полевые работы составляются на год вперед. Это огромный, многолетний труд. Мы обязаны его завершить, чтобы достойно похоронить всех погибших, и чтобы ни один преступник, чьё имя мы сможем установить, не избежал исторического и правового осуждения. Это долг перед прошлым и гарантия для будущего.
Анна Кодолова, официальный представитель управления ГКСЭ по Гомельской области
